Мой статус
 Звоните, поставьте перед нами задачу. Докторская диссертация, кандидатская диссертация, срочная публикация статей - в чем мы можем Вам посодействовать? +7 (495) 649 89 71



ПОИСК




Глава Минобрнауки сообщила о планах по повышению стипендий аспирантов
2017.09.18
В настоящее время минимальный размер аспирантских стипендий по техническим направлениям составляет 7 тыс. рублей, по иным - 3 тыс. рублей. Размер стипендий российских аспирантов планируется увеличить. Об этом заявила в четверг глава Минобрнауки Ольга Васильева на встрече со студентами ДВФУ в рамках Восточного ...

МГУ поднялся в списке лучших вузов мира по гуманитарным наукам на 15 пунктов
2017.09.18
МГУ имени М. В. Ломоносова занял 51-е место в списке лучших вузов мира по специальности "Искусство и гуманитарные науки" по версии предметного рейтинга Times Higher Education. Об этом в среду сообщили в пресс-службе вуза. "Московский университет улучшил свои показатели на 15 пунктов по сравнению с предыдущим ...

Главная страница / Статьи / Профессор МГУ Симон Шноль о вере, нашествии саранчи, старом университете и разгроме РАН / 

Профессор МГУ Симон Шноль о вере, нашествии саранчи, старом университете и разгроме РАН

Советский и российский биофизик Симон Шноль 60 лет стоит у доски в МГУ, читает лекции в Пущине, изучает вопросы религии и пишет книги по истории советской науки. В рубрике «Старожилы» он рассказывает о неизвестных героях военной Москвы, университете на Моховой, нашествии саранчи и биофаке без холодильников.
География детства

Первые восемь из своих 83 лет я прожил в Москве. Дом наш не сохранился. Это был старый двухэтажный дом в Лефортовском переулке, в котором у нас была одна комната, три других занимал начальник милиции дядя Гриша. После того как с каторги вернулся отец, дядя Гриша оказался соседом арестанта, а этого не должно было быть. Но начальник милиции терпел, а потом, кажется, сошел с ума от всех этих событий и расстрелов на работе. Мать дяди Гриши была добра к нашему нищему интеллигентному семейству и угощала пирожками.

Лефортовский переулок замечателен не только своим названием. Во дворе дома №7 еще при мне стоял ветхий дом, в котором родился Пушкин, — дом решили не ремонтировать и снесли. А в глубине двора стоял особняк Черткова — сподвижника Толстого. В молодости Чертков был блестящим гвардейским офицером, а тогда — пожилой человек с седой бородой, который пользовался почтением жителей.

Мои впечатления от Москвы начинаются с трех лет, с ареста отца, — тяжелое детство было странным образом счастливым, дети не ощущают трагизма. Переулок, мощенный булыжником, уходил вниз к Плетешкам, и там проезжали извозчики, говоря с лошадьми на непонятном людям языке. Я приносил домой их лексикон — и меня просили больше не говорить этих слов. Мне всегда было жалко лошадей, но навоз радовал воробьев и меня, как будущего биолога.
Книга

Отец как представитель религиозного движения обладал поразительно благородными качествами. Он был философом, знал десятки языков, писал книги о христианстве и читал лекции в Политехническом музее по истории религии, за что и был арестован. Он был баптистом и принимал христианство в чистом виде, как единственную гуманистическую религию, с активным и высокофилософским отношением к людям. Его оставшиеся на свободе друзья внимательно относились к литературе и поэзии, и когда отец был арестован, они кормили нашу семью, как я догадываюсь.

Первый автор — Гоголь, поэтому я наизусть, не зная, что это необычное дело, знал куски «Мертвых душ» и наслаждался ими

В его окружении было несколько замечательных женщин — специалистов по детской литературе, которые работали в издательстве «Детгиз» и обеспечили наше семейство замечательными книгами. Это Киплинг, Рабле, Свифт, книги по естествознанию, что определило нашу с братом базу. Любимый писатель — Яков Перельман, который писал о занимательной математике. Первый автор — Гоголь, поэтому я наизусть, не подозревая, что это необычное дело, знал куски «Мертвых душ» и наслаждался ими. Моя манера зрения помогла запоминать страницы.

Мой отец очень дружил с двумя сестрами — Асей и Мариной Цветаевыми. Так что первые восемь лет в Москве в кругу друзей отца дали мне чрезвычайно много. У меня было три любимых произведения во время войны: «Петр Первый» Толстого, «Волоколамское шоссе» Александра Бека и «В окопах Сталинграда» Некрасова.
Хлеб насущный

В 1930-е годы в стране начался голод. В Москве были карточки, поэтому жилось в столице лучше, чем за ее пределами. Москва была полна людей, просящих милостыню. Бабушка научила меня подавать просящим, и довольно скоро я почти разорил наш дом, получая удовольствие от благодарности этих людей. Иногда эти бедняки приносили молоко в обмен на купленный в магазине хлеб.

Москва моего раннего детства — это город, полный извозчиков, нищих и трамваев. Трамваи вызывали восхищение — это главное средство передвижения и вместе с тем поэма. Трамвайные маршруты отличались друг от друга не номерами, а цветными огоньками, разным сочетанием цветов, которые обозначали нужное направление. Еще у трамваев были звонки, и когда на путях оказывались люди, вагоновожатый стучал пружинными звонками, получая интересные музыкальные интервалы. Трамваи были переполнены, они шли и по Моховой, мимо Библиотеки им. Ленина, и заполоняли все Бульварное кольцо.
На площади Ногина жили наши друзья — оттуда нас никогда не выпускали голодными. Голод и отсутствие родительской заботы — это массовое детство Москвы тех лет. Детей, которые оставались после ареста родителей, отлавливала специальная комсомольская бригада и помещала в детдома. До меня они не добрались. Недавно я делал на телевидении специальные очерки о детях репрессированных родителей.
Музыка

В 1936 году вернулся отец, отбывший срок и выпущенный по болезни. У него были высокие представления о полноценном воспитании детей, и он настоял на нашем музыкальном образовании, но учился только старший брат. У него был слух, и его отдали в музыкальную школу, где знаменитый учитель Михаил Семенович Блок учил его игре на скрипке. Меня оставили дома заботиться о младших детях.

Самое прекрасное для меня, что было в 1937 году, — это нашествие саранчи

Лялин переулок, где была музыкальная школа, связан для меня с незабываемыми вкусовыми ощущениями. Я иногда приходил на уроки вместе со старшим братом, но не занимался. Блок усаживал меня за отдельный стол и кормил жареной картошкой и кофе с молоком — это самые сильные вкусовые ощущения в моей жизни. В это время была арестована его супруга, пианистка и преподавательница консерватории. У Блока была трагедия, и он отвлекался, занимаясь с моим братом.

Самое прекрасное для меня, что было в 1937 году, — это нашествие саранчи, больших кузнечиков с красными и синими крыльями. Мне это казалось прекрасным. Жалею, что с тех пор саранча не приходит.
Пробелы в образовании

После возвращения из эвакуации старший брат в 1943 году экстерном окончил школу, пробился сквозь эвакуацию, чтобы поступить в МГУ, и в 15 лет стал студентом мехмата, он настоящий математический талант.

Я приехал в детдом в Москву, где работала моя мать, и поступил на работу электромонтером на электростанцию, где от общения с динамомашиной получал колоссальное удовольствие. И вот я в 14 лет монтер без школьного образования.
Когда-то отец мне сказал: школа — это дурацкое занятие, посмотри, какие тоненькие книжки, а учебник арифметики — на два вечера работы. Поэтому все школьные премудрости я учил быстро. Но недостатки школьного образования я ощущаю до сих пор, самое ужасное — я писал дико безграмотно. Но в этом была и определенная польза — я видел слово целиком, и до сих пор я не вижу букв. Это такой способ восприятия, при котором трудно написать слово по буквам, зато запомнить страницу текста не составляет труда. Помню, что не мог написать слово «миниатюрный».
Неизвестный герой Москвы: Анна Исидоровна Сосновская

Попав в детдом №38 на Новобасманной улице, я ненадолго оказался в районе моего детства. Скоро детдом выселили в Сокольники, потому что в дворянском особняке с начищенными паркетными полами пожелала поселиться комендатура города Москвы.

Директор детдома Анна Исидоровна Сосновская — героическая женщина, воевавшая с Колчаком, — носила красную повязку и кожаную куртку, была поразительно смелой и благородной личностью. Она для всех воспитанников буквально стала второй матерью, после нашего выпуска она уволилась из детдома, а в ее коммунальной квартире всегда была открыта комната — соседи знали, что если ее лишенным родителей воспитанникам, которых было 156 человек, тяжело, то они могут приходить, брать картошку, ночевать, находить поддержку. Мне кажется, она настоящий герой Москвы.

Учительница мне дала совет: ты типичный москвич, там, где ты хочешь написать А, пиши О — и я написал «Экзаменоционная работа»

Анна Исидоровна настояла, чтобы меня приняли в десятый класс вопреки сопротивлениям директора школы. Я очень старался, окончил его с одной тройкой за письменный русский. Учительница мне дала совет: ты типичный москвич, там, где ты хочешь написать А, пиши О, и будет лучше. И я написал на титульном листе своей работы «Экзаменоционная работа». Московское произношение удивительным образом не меняется, сейчас оно точно такое же, как 60 лет назад. Послушайте, как объявляют остановки в метро — бедные иностранцы ничего не могут понять.
Университет истинный

Когда я окончил школу, Москву наполняли победа, слезы и радость. Был конец войны, но деться было некуда, разве что идти монтером или поступать в университет. И я пошел в университет. Он для меня сейчас такой же, каким был в 40-е, — здание на Моховой.

Еще мое пребывание в Москве связано с бесценной частью города — Политехническим музеем. В десятом классе у меня были замечательные учителя физики и химии — я им обязан всей жизнью. Физика была прекрасна, химия завораживала возможностями — я был счастлив. За энтузиазм мне выдали ключ от химического кабинета. Я там делал страшные вещи — любые синтезы и взрывы, чем и наслаждался в одиночестве.
В Политехнический музей нас водили почти еженедельно. В 40-е в там проводилась лекционная работа для всех желающих, а позже, в 60-е, — поэтические вечера. Существование Политехнического музея — одно из важнейших обстоятельств, почему я поступил в университет. Я очень болезненно воспринимаю то, что происходит с ним сейчас.
От Стромынки до Моховой и назад

Моим основным маршрутом была дорога через Охотный Ряд в университет и обратно. Я ходил по Моховой, по волшебным местам мимо книжного магазина в «Национале», попадал в лучший актовый зал в Москве — на Моховой, 9. Там был читальный зал, и я проводил там часы — раньше 23.00 оттуда не уходил. На меня напала жажда познания, и я поглощал волшебные книги и материалы.

Зал был для меня вторым домом, отчасти потому что мне не сразу дали общежитие при университете из-за зачисления с опозданием. Потом я его получил, оно находилось на Стромынке в здании, где в XIX веке была казарма для пехоты. Там были коридоры, спроектированные специально для того, чтобы можно было проводить солдатские построения. Мы жили по восемь человек в комнате — веселые и шумные студенты. В общежитии была удивительной памяти старушка-вахтерша, которая знала тысячи студентов в лицо и по фамилиям, не нужно было даже студенческих предъявлять. Как муравьи, из Сокольников все бежали к Манежу, иногда ехали — оказывается, до университета можно было добираться разными способами.
Между биофаком и Рихтером

Сергей Дмитриевич Юдинцев, декан биологического факультета, награжденный грамотой как лучший декан Советского Союза, всех знал поименно, всем сочувствовал и всегда удивленно хвалил за пятерки, потому что знал, как было трудно тогда жить и хорошо при этом учиться. Для экспериментов, которые проводились на многих факультетах, и на биофаке в особенности, было необходимо охлаждение, а холодильников еще не было — и в университетском дворе для этого зимой намораживали груду льда, а потом закрывали опилками и соломой.

Мне привозили секретные грузы с радиоактивными препаратами те же самые люди, которые вели аресты, — капитаны госбезопасности

В этом районе также была консерватория, поэтому на концертах, которые для студентов стоили копейки, часто бывали биологи и в основном математики, основной зрительский контингент тех лет. Молодой Ойстрах, юный Коган, рыжий Рихтер, который с такой силой ударял по клавишам, что вызывали настройщика посреди концерта, — герои тех лет у студентов, с которыми артисты были в контакте.
Новая жизнь

В 1951 году с открытием нового МГУ как раз закончилось мое учебное время. Знакомые мне посоветовали поехать вольнонаемным инженером-химиком в ГУЛАГ на Колыму. И я согласился, потому что там были друзья-геологи. Мне это вообще показалось интересным, я хотел на Север. Нужно было заполнить анкету, и это растянулось на два месяца — каждый пункт подолгу проверяли.

Как оказалось, Сергей Евгеньевич Северин, мой университетский преподаватель, за меня в это время хлопотал, и меня вдруг мобилизовали в атомный проект, где было наплевать на то, что я еврей. Мне позвонил военный голос и приказал явиться по адресу. Так я оказался на работе в замечательном ответвлении атомного проекта — кафедры ЦИУВ (Центральный институт усовершенствования врачей). Эта работа кончилась лучевой болезнью — но, как я думаю, диагноз был неточный.
Москва потеплевшая

Работать было чрезвычайно интересно — у меня была возможность ставить любые опыты, я был хозяином лаборатории. Мне привозили секретные грузы с радиоактивными препаратами те же самые люди, которые вели аресты, — капитаны госбезопасности. Это были жизнерадостные мужчины на черных автомобилях — мундиры, надутые мышцами. Они арестовывали жестко, но весело, и я им очень нравился. Им полагалась водка в качестве противолучевой защиты — они были здоровенные дядьки, выпивали на двоих бутылку и ехали ко мне, зная только мой словесный портрет. Я расписывался и оставался наедине с опасным грузом.
В апреле 1953-го доктор сказала, что мне осталось жить до августа, и посоветовала привести дела в порядок. У меня же совершенно не было никакого трагического восприятия — как и в других жизненных перипетиях, меня спасало полезное легкомыслие. Я никому не говорил об этом даже дома, вообще я был скрытным и аккуратно соблюдал секретность. Но я не умер. Моя несостоявшаяся гибель шла на фоне «дела врачей-убийц» и последующего ареста Берии — замечательное время общего подъема, оттепели.
Кафедра биофизики

Я был самым юным доцентом ЦИУВ и представителем прогрессивной науки, в 27 лет у меня было довольно высокое положение среди в основном пожилых сотрудников. Однако мне очень хотелось вернуться в чистую науку. Авторитетные рекомендации Льва Александровича Блюменфельда (советский физик. — «МН») и приглашение Ивана Георгиевича Петровского (ректор МГУ с 1951 по 1973 год. — «МН») привели к тому, что я пошел на физфак читать курс лекций по биохимии, хоть факультет и был крайне антисемитским. Так в 1960 году я официально был принят на работу в МГУ, и началось замечательное время — восторга от науки и от студентов.

Моя научная жизнь в некотором роде уникальна — я занят одним и тем же делом с 1951 года

В 1959 году на физическом факультете появилась кафедра биофизики, ее придумали сами студенты. Все эти люди, выпускники и сотрудники кафедры, — мои близкие друзья. В среднем первым студентам сейчас 73–75 лет, они преподают в МГУ, и среди них нет никого, кто не сдавал бы мне экзамена. Первые 25 выпусков (почти 500 человек) я знаю в лицо, а потом начал путаться. Самое большое дело, какое мне довелось делать в жизни, — работа на этой кафедре.
Верность

Моя научная жизнь в некотором роде уникальна — я занят одним и тем же делом с 1951 года. Я все-таки надеюсь при жизни получить ответ на вопросы, которые были заданы мной еще в 51-м году. В мире нет страны, которая бы могла позволить человеку столько лет делать одно и то же и не получить ответа. Правда, я плачу за это как могу: читаю лекции, общаюсь с людьми, пишу книги. Я никогда не менял убеждений и не дал никому затормозить себя лженаукой. Для меня каждый шаг в науке — это тяжелый эксперимент, этим я отличаюсь от большого числа изобретателей нового.

Ни я, ни Мария Николаевна Кондрашова (супруга. — «МН»), не могли уехать и бросить эту страну — отчасти в этом виноват мой плохой слух. Мы читаем лекции за границей, но нас там охватывает тоска, и мы начинаем плохо себя чувствовать. Я свободно читаю по-английски, но иностранная речь чрезвычайно раздражает мой слух — это какой-то слуховой дефект.
РАН

Я потрясен разгромом РАН и вхожу в оргкомитет протеста. Когда был объявлен проект этого закона о реорганизации РАН, 70 человек сказали, что они слагают с себя академические звания. Я еще не знал об их поступке, но попросил слова на радио «Эхо Москвы», где выступил с протестной речью.
Сейчас я остро ощущаю гибель и потерю великой страны. Я написал об этом две прокламации, и теперь друзья ждут от меня книги о науке в стране. Имея «голодных» людей (например, аспирантов со стипендией 2 тыс. руб.), правительство попрекает наших ученых в недостаточном «индексе цитирования», не обращая внимания на качество работы, заменяя академию наук формальным счетоводным индексом. Десять выдающихся академиков возражают, но это никому не кажется убедительным. Я уверен, что нельзя так обращаться с людьми, заслужившими уважение.

Нам было сказано: хватит бузить, занимайтесь делом. И я с этим не могу смириться. Мы же говорим не о себе, а о стране. Замечательные люди 50 лет работали в академии наук, и теперь им говорят про индекс цитирования, а значит, пошли вон. Это безнравственно.
Вера

Бабушка водила меня в Елоховскую церковь, где я почти выучил заупокойную службу — в те годы ее служили особенно часто. Но отвращение к религии осталось от чтения жестокого и кровавого Ветхого Завета. Религия многие века была всего лишь условием сохранения целостности государства, об этом я сейчас пишу исследование.

Сейчас только научные проблемы соединяют людей, больше ничего. Эти проблемы всем понятны — наука лежит вне границ. Все виды убежденности, в том числе и религия, разъединяют. Поэтому страна не может так жить. Я боюсь, что правительство не понимает, что его демонстративная поддержка православия — всего лишь акт лицемерия. Если бы кто-то искренне верил — а я знаю, что этот такое, я вырос в этом, — он бы не делал демонстраций из веры. И на это смотрит четверть российских мусульман, сплоченных и угнетенных всеми этими ужасными событиями. Я хотел бы, чтобы наше государство торжественно отмечало научные достижения и чтобы они были национальными праздниками. 


Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru м.Новослободская, ул. Селезневская, д.11А, стр. 2
Тел: +7 (495) 649-89-71
E-mail: info@ceninauku.ru